Аполлинария Лиманская

У меня так сложилось с самого начала. Почти на всех моих предыдущих проектах я очень многим сама занималась, потому что режиссёр — это такая специальность, которая много каких позиций в себе сочетает. Так как я начала пытаться что-то снимать до того, как поступила на режиссёра и изучила иерархию и должности, я во многом не понимала, чем я «должна», а чем «не должна» заниматься.

Я просто снимала, потому что было желание — хочу снимать кино. И когда ты только начинаешь, вокруг тебя нет нужных людей, ты думаешь: «Так, хорошо. Вот есть я и два-три моих друга. Я возьму на себя такую-то, такую-то, такую-то обязанность, один мой друг возьмёт такую-то, другой – другую». 

По мере того, как я начинала снимать студенческое кино (учебные этюды, короткие метры), получалось так, что люди, которыми я была бы довольна в рабочем и творческом плане, просто не находились. У меня всегда была, например, большая проблема с художниками-постановщиками. Я долго не могла найти нужного человека, который был бы вовлечён в рабочий процесс также сильно, как и я сама, и кто имел бы грамотную художественную базу, умел бы работать с композицией, с реквизитом и тд. Поэтому я понимала: пока найду нужного человека, лучше сделать всё самой уже.

Василина (Василина Ступилитте, художник-постановщик «Любови больше нет») была моей ассистенткой на одном из студенческих проектов несколько лет назад – я выходила художником-постановщиком к своей одногруппнице. Я увидела, что она хорошо работает и отлично чувствует то, что должен чувствовать грамотный художник. Я ей предложила: «Давай, я тебя всему научу, и ты будешь моим художником-постановщиком на «Домино» (проект, предшествующий «Любови больше нет»). Так Василина стала полноценным худпостом сначала на одном моём проекте, а потом и на «Любови больше нет». 

Вместе с Василиной художественной постановкой занимались ещё двое: я и Валерия Елисеева. Василина заканчивала учёбу в институте и, к сожалению, не смогла быть на втором блоке фильма. На пару смен её заменяла Валерия, а всё остальное, в основном, делала я, потому что сроки горели и не находился подходящий человек.

Нужно учитывать, что студенческое кино не подразумевает какую-либо ставку членам команды, потому что снимается на личные средства режиссёра (в основном), и лично мне всегда было проще самой всё сделать, нежели тратить силы на поиски и уговаривания людей работать на меня за «спасибо». Конечно, в будущем, в серьёзном кино так не хочется, потому что, чем старше и опытнее ты становишься, тем больше тебе нужно фокусироваться на задачах режиссёра и не отвлекаться на чужие обязанности. 

С художником по костюмам у нас на фильме та же история была. Была девушка, с которой мы обо всём договорились, её устраивали условия работы с нами, но из-за проблем по здоровью ей пришлось покинуть проект вот прямо за пару дней до начала съёмок. Мы не успевали найти художника, который хорошо бы ориентировался в эпохе, и был бы готов работать без оплаты, поэтому я сама всё на себя взяла – за время работы над сценарием я уже отлично ориентировалась в костюмах того времени, к тому же, большая часть одежды была привезена мной от моих же бабушки с дедушкой, поэтому я могла заранее, ночью перед сменами, подготовить все образы и развесить их по персонажам, чтобы на самой площадке просто выдать всем подписанные пакеты и всё.

Важно уточнить, что и в художественно-постановочном, и в костюмерном цеху у меня были ассистенты – начинающие ребята, которые ещё ни разу на этих должностях себя не пробовали, но очень хотели (в основном это были ребята из моего же института, учащиеся на первых курсах, которым был нужен опыт работы на площадке). То есть, я была не одна. Одна бы я физически, конечно же, не справилась. Спасибо им за это.

Получается, что многозадачность на площадке - это вынужденная мера. С другой стороны, это дало мне много навыков, я очень много выхожу на коммерцию художником. Конвертировали вынужденное в полезное. Но по жизни хочется, конечно, быть только режиссёром. 

Тут всё запутано, потому что есть три отдельные истории, которые легли в основу сценария.

Первое, вообще, почему такой исторический контекст? На четвёртом курсе я сильно увлеклась историей. Мне история всегда была интересна – и в школе, и в колледже. Было необходимо для другого моего проекта, который я в итоге не стала реализовывать, узнать как можно больше про Карибский кризис и ядерное оружие. Как-то потихонечку я дошла до аварии на Чернобыльской АЭС, от неё дошла до перестройки. Цепочкой этих событий я вышла на тему детской преступности 90-х годов.

Сразу в голове родилась история про учительницу классической советской закалки, которая живёт по принципу: «всё для других, себе ничего». Учительница спецшколы 75-ти лет, у которой нет ни своей семьи, ни своих детей, потому что она всю свою жизнь, как это было принято вот в советское время, посвятила себя полностью ученикам. И вот у неё появляется новый класс, это уже дети девяностых, рождённые во времена войны с Афганистаном, они поголовно все без отцов, никто ими не занимался, не воспитывал, это дети, рождённые в хаосе. Далее, наркотический бум 90-х годов и Чеченская война. Дети без принципов, без морали, до которых нет никому дела.

История изначально была чернушная, такая жёсткая, скажем, черная комедия. Почему Любови больше нет? Потому что в классе Любови Ивановны были мальчишки, которые периодически доводили её, и так получилось, что у неё случился сердечный приступ. Её увезли на скорой и сказали: «Любовь Ивановна, вам нужно уходить с работы, возраст не позволяет продолжать такую тяжёлую эмоционально работу. Здоровье очень слабое, следующий приступ может быть смертельным». Она посидела пару дней дома в пустых стенах, осознала, что у неё никого и ничего больше нет. Ни кошки, ни собаки, ни внуков, ни детей. Вся стена увешана фотографиями её учеников и ни одной её собственной. Женщина понимает, что оставаться дома она больше не может и возвращается в школу. На следующий день трудный мальчик, на которого она возлагала большие надежды, ввязывается в передрягу, что доводит её до сердечного приступа, и она умирает. На похороны Любови Ивановны никто не приходит. Ни этот мальчик, ни другие ученики.

Для меня это была очень отрезвляющая история про проблему времени и проблему разницы поколений. Я пришла с этим материалом к сценаристке Лере Гребенниковой и своему мастеру Горновскому Александру Васильевичу. Мне сказали, что это ну, прямо, очень жестокая история, которую лучше переписать. Мы долго сидели с Лерой думали, как лучше адаптировать этот сценарий под обычного зрителя. Наша основная задача, по итогу, была создать не «нишевое» и сложное кино, в плохом понимании этого слова, а понятную и близкую историю зрителям любого возраста и взглядов. 

У нас было очень много разных вариантов сценария. Мы полгода писали, каждый день рождались какие-то новые мысли. Мы всё собирали это как конструктор. Долго думали над финалом и несколько раз его меняли уже после начала съёмочного процесса. То, что в итоге написали - это закономерный выход, самый лучший финал, который здесь может быть.

Во вторую очередь, мне ужасно хотелось поработать над женским персонажем, потому что в моих предыдущих работах главными героями были мальчики-подростки. Мне нужно было переключиться на женское начало внутри себя. Также, одна из причин, по которой возраст главной героини с 75-ти лет изменился до 35-ти, это то, молодую женщину мне было проще отождествлять с собой, нежели персонажа преклонного возраста.

У меня по жизни, если можно так выразиться, ярко выраженный «синдром спасателя». В этом сценарии я для себя переосмысляла его. Я старший ребёнок в семье, и мои родители много занимались волонтёрской деятельностью во времена моего детства, поэтому у меня сформировалось какое-то перманентное неравнодушие ко всем с тяжёлой судьбой. Это и моя главная сила, и главный источник всех проблем. В фильме хотелось поднять тему помощи травмированному человеку и тому, какие риски это несёт. Показать, как это нелегко, и что это долгий путь. В этом мало романтичности, если понимать, как сильно тебя это изнутри выжигает впоследствии. 

И третья история, которая закрепила весь этот поток мыслей в единый сценарий. Я росла и пошла в школу на Урале, это был 2006 год. Маленький городок в Челябинской области, населённый семьями без отцов – у 4 из 5 детей он либо умер, либо сидел. Детские сады были переполнены, потому что женщины были вынуждены работать на нескольких работах, чтобы прокормить семью, и не могли себе позволить оставлять детей дома. Отсутствие мест в саду стало одной из причин, по которой я пошла в школу почти сразу, как мне исполнилось 6 лет. Многие мои одноклассники уже в 7-8 лет курили, нюхали клей, пили. Как и откуда появляются дети в красках знали уже все лет с 5. Те, кто был в классах постарше, уже употребляли наркотики и оставались на второй, на третий год из-за неспособности учиться и усваивать программу. Но моей классной руководительницей была замечательная женщина Любовь Петровна, которая никогда не делила учеников на благополучных и неблагополучных. Она никогда не говорила нам при всех быть «аккуратными» с кем-то из определённых учеников и не обсуждала вслух чьи-то приключения. Она просто полностью вовлекала нас в учебный процесс, не оставляя свободного времени на всякую гадость. Во время учёбы мы были на равных. Любовь Петровна была по-своему строгим (а иначе никак с классом, полным хулиганов), жёстким, но справедливым и честным учителем, за что её все очень уважали.

Стоит упомянуть, что я была из полной семьи, мне очень повезло. Мои родители были очень идейными, правильными людьми, у которых была возможность заниматься моим воспитанием и быть вовлечёнными в мою жизнь, поэтому мне не приходило в голову присоединяться к приключениям моих одноклассников. Я ходила на огромное множество кружков, секций, рисовала, играла в спектаклях, лепила, танцевала, рано начала читать. У меня просто не было времени и желания получать новые впечатления иным путём.

Во дворе нашей же школы был детский дом, и в нашем классе был один мальчик оттуда, которого звали Коля. И из всех моих одноклассников мне приглянулся именно он, потому что он не тусовался со всеми, ничего не употреблял и просто был какой-то другой. Спокойный, молчаливый, очень грустный. Мне было жалко его просто по-человечески, хотелось позаботиться о нём, стать другом. Я уже тогда была старшей сестрой, у нас 4 года разница с младшим братом, и мне вот как-то по-сестрински хотелось быть рядом с этим Колей, без какого-либо романтического контекста, хотя у нас в классе уже было много всяких любовных страстей – например, один мой одноклассник был очень сильно влюблён в меня, но когда я попыталась с ним погулять, он выстрелил мне в ногу из пистолета с пластиковыми пульками, после чего я ему сказала, что между нами ничего не получится. А вот Коля меня не обижал, не шутил надо мной, с ним рядом было спокойно. Классная руководительница и моя мама поспособствовали нашему с ним общению, поэтому мы зимой часто гуляли вместе, катались на коньках на залитой коробке между школой и детским домом, катались на лыжах, играли в снежки.

Мы особо не болтали с ним, я вообще не помню, чтобы он разговаривал со мной. Мы шли с мамой как-то на одну из первых встреч с Колей, я его издалека увидела и сказала на весь двор громко: «А где твои родители?». Мама объяснила мне, что о таких вещах лучше напрямую не спрашивать у детей, и что лучшее, что я могу сделать, это просто быть другом без лишних вопросов. Что не нужно вообще влезать во всё это, потому что эти подробности и воспоминания могут ранить человека. Поэтому я боялась дальше вообще о чём-либо с ним разговаривать, мы просто молча гуляли и всё. Я не знала ничего вообще о нём. Но между нами не было какой-то неловкости из-за этого отсутствия «речевого» общения, в детстве это по-другому ощущается. Но тем не менее, я запомнила Колю молчаливым.

Когда Лера и мой мастер сказали переписывать первый «чернушный» вариант сценария, я села рыться в своих воспоминаниях в попытке зацепиться за что-то со схожими мотивами – и вспомнила про сироту Колю и строгую, но справедливую классную руководительницу Любовь Петровну. 

Я решила найти в интернете страничку Любовь Петровны и бывших одноклассников, чтобы пообщаться с ними, узнать, как сложилась жизнь. Так как мой папа военный, его перевели в другой город, мы уехали с Урала, когда я закончила 2-й класс, и все связи потерялись. Я нашла странички почти всех, кого помнила по фамилиям, кроме Коли – его фамилию вообще никто не запомнил. Мне рассказали, что сразу после того, как я уехала, Колю усыновили и куда-то увезли. Эта «семья» оказалась трудовым рабством, поэтому он сбежал оттуда и на какое-то время вернулся в детский дом. Но спустя время снова пропал – говорили, что он уехал на поиски своих биологических родителей. После этого след терялся.

На момент написания сценария для меня фигура Коли была очень размыта и непонятна. Он оставался в моих воспоминаниях маленьким молчаливым и одиноким мальчиком, который пытался сбежать, что-то изменить, но у него не получилось. Его расплывчатый и додуманный мною в голове портрет позволил достроить всю историю. Мне захотелось, чтобы хоты бы у меня в фильме у Коли всё было хорошо. Чтобы нашёлся хороший взрослый, который бы забрал его к себе и мог бы о нём позаботиться. Фигура Любови Петровны, спроецированная на персонажа Любови Ивановны, отлично подходила на эту роль.

Так ничего больше и не найдя про Колю, я сняла «Любови больше нет». Но спустя два года после моего последнего общения с одноклассниками и классной руководительницей, буквально пару месяцев назад, я решила возобновить поиски, но уже с целью показать Коле готовый фильм.

Я неоднократно приходила к маме, просила её найти мои школьные дневники – там должны были быть списки ФИО всех учеников класса. У нас такая особенность в семье, мы всё-всё сохраняем. У нас очень много архивов, и чтобы найти фамилию Коли, нужно было просто закопаться в них и найти. Мама отнекивалась, говорила, что вся макулатура хранится в сарае в деревне, и что добраться до туда можно будет только весной, так как сейчас там огромные сугробы. Она просила меня подождать до тепла, но я если поймала на чём-то гиперфиксацию, мне уже не остановить, поэтому я решила пока что поискать фамилию сама. Я, вот, решила найти почту своей школы и написать им напрямую, запросив архив на 2006 год. К сожалению, мне спустя неделю ничего не ответили, поэтому я нашла Вконтакте группу этой школы и написала там в комментариях к одной из новых записей, чтобы другие ученики и учителя увидели.

Прислала общую классную фотографию, отметила кружочком этого мальчика и объяснила, что я училась в это время с ним. Назвала фамилии других одноклассников. «Предоставьте мне какую-то информацию, может быть бывшие одноклассники или выпускники школы узнают его». Со мной связалась сначала женщина, которая сказала: «Девушка, которую вы упомянули как одноклассницу, стала учительницей в соседней школе. Можно с ней связаться, может быть, она помнит.»

Я этой однокласснице написала, она мне какое-то время не отвечала. Практически сразу же мне написала другая женщина. Она была многодетной мамой в декрете, и, как сказала, ей просто очень скучно, поэтому решила помочь мне тоже его поискать. Она в своё время волонтёрила, приносила какие-то вещи в тот детский дом, в котором рос Коля. У неё был номер пожилой воспитательницы, которая могла помнить те года. Мы прислали ей фотографию этого мальчика, назвали примерно возраст. И параллельно я ждала хоть какой-нибудь ответ от бывшей одноклассницы. С разницей в один час мне пришла информация о фамилии Коли от обоих источников. К большой удаче, достаточно редкая.

Я вбила ФИО Коли в Яндекс, ничего не нашла. Мама решила тоже подключиться к поискам и вбила ту же информацию в Гугл, и ей там высветились новости 2013-го года о сбежавших из детского дома подростках. Там была дата рождения Коли, его фотография в 14 лет, а также его друзья, с которыми он сбежал.
Я сразу начала искать их в Вконтакте, потому что Колина страничка мне нигде не высвечивалась. Ни в друзьях, ни в комментариях, ни в лайках на страницах его друзей никакого Коли не было. Наверное, он с ними сбежал за компанию, и они не дружили. Через пару дней я решила прекратить поиски, потому что бывшая воспитательница Коли сообщила, что его забрали после школы в семью, и у него всё хорошо. Больше информации она сама уже не знала, так как след снова обрывался.

Я твердила себе «Успокойся, всё, больше информации ты не найдёшь», но всё же интерес брал своё. Меня прямо ненадолго хватило, и спустя время я снова вернулась к поискам. Решила поделиться в закрытом канале у себя его ФИО и датой рождения вместе с городом, и одна знакомая девушка, которая училась со мной в институте на документалистике, пробила его, видимо, в Гетконтакте и прислала мне какой-то номер со словами «Напиши, скорее всего это он».

Я боялась сначала писать, долго оттягивала этот момент. Это правда оказался Коля. Он рассказал, что учится на юриста, живёт в городе, у него всё нормально. Для меня было огромным счастьем, что он вообще жив. Ему уже 26—27 лет, давно не ребёнок. И вот, человек, к которому я была неравнодушна, о котором мне хотелось позаботиться, которому я хотела помочь в начальной школе, взрослеет в моём сознании буквально за день. Я узнаю, что это уже не мальчишка с грустными глазами, а серьёзный, взрослый мужчина, который учится, работает, у него всё нормально, своя жизнь, он сам о себе заботится.

Учитывая то, что мы уже совершенно чужие друг другу люди, всё, что мне хотелось — это просто показать ему фильм. Для меня это было важно, потому что в этом есть какая-то просто человеческая честность, когда ты должен поставить человека в известность, что ты использовал его образ в работе над чем-либо в своём творчестве. Я ему сказала всё прямо, как есть, как я вам сейчас рассказала выше. Сильно переживала за реакцию Коли, уже Николая (неудобно называть его просто Колей, учитывая, что он уже для меня незнакомый человек). Ему фильм понравился. Сказал, что это очень похоже на то, что он пережил, похоже на историю детдомовских детей.

На этом мы приняли достаточно взрослое и взвешенное решение – разойтись. То есть, не поддерживать общение и больше не переписываться, не добавлять друг друга в друзья Вконтакте и тд, потому что мы чужие друг другу люди. У каждого своя жизнь. Мне очень не хотелось напоминать своим существованием в его инфо-поле о болезненном прошлом, поэтому мы распрощались. На этом всём моя вселенная вообще схлопнулась. Это какая-то фантастическая история.

Ещё показала фильм своей классной руководительнице, ей тоже очень понравилось. Для меня это самые главные зрители этой картины, их мнение важнее всего. 

Действия по сюжету фильма происходят в Челябинской области. В реальности всё снималось в Московской области, в Балашихе, Ногинске, Курьяново. Что-то снималось в Москве. Это не Челябинск, но мне радостно, что это хотя бы чуточку выглядело как Урал. Хотелось отдать дань региону, в котором я выросла.
Для моих продюсеров этот фильм тоже был дипломным. Я поставила их перед фактом, что работа с локациями будет очень сложной и если они согласны, то приступим. У нас не было отдельного локейшн-скаута, потому что это отдельная, очень дорогая профессия в кино, которой не занимаются на благотворительных началах.

Школа, которую зрители видит в фильме, - это несколько отдельных зданий. 

Первое - это заброшенный химический институт в Москве, первая точка, которую мы утвердили. Этот институт нашла моя подруга. Там сняты сцены учительской, кабинет директора и туалет. Там же был снят архив с Ренатой Васильевной - старушкой, работающей с бумагами. Мы долго с договаривались с этим институтом. Ребята только-только арендовали это здание и сдавали его под съёмки, и там было много моментов, которые нужно было обговорить. Здание находилось в аварийном состоянии. Верхний этаж вообще разрушенный, поэтому мы строго соблюдали технику безопасности. 

Ещё нам нужна была столовая, нужны были классы, там подобного не было. Мы искали по всей области, рассматривали соседние. Всей командой искали, не только я и продюсеры. Оператор подключился, художники-постановщики, кастинг-директор, ассистенты. Сначала мы искали подборки в интернете старых школ, старых зданий. Звонили всем подряд, писали. Смены в школе были сняты в самую последнюю очередь спустя полгода после начала съёмок – так долго всё тянулось в том числе и из-за отсутствия нужных локаций. Писали всем школам подряд по спискам, которые подходили по описанию, ничего этого не помогало, не получалось. Мы начали рассматривать разные институты, детские лагеря, казармы. Открывали Гугл карты, вбивали нужные названия, смотрели год подходящий по постройке, во все-все-все учреждения писали. Были готовы ехать на одну локацию в Калужской области, потому что она визуально очень подходила. К сожалению, сначала нам дали добро, но потом отказали. Такое часто, вообще, было. 

Спустя какое-то время мы решили выделить хоть какой-то бюджет на локации (до этого пытались договориться о бесплатных съёмках), и всё по новой, по тем же спискам и адресам. «Здравствуйте, это снова мы, но теперь мы готовы заплатить вам 20 тысяч за съёмку в вашей школе. Снова нет? Мы поняли, спасибо за ответ, до свидания». Немного поднакопили, думаем, поищем за 30, за 40 тысяч. 

В один момент решили попробовать убить двух зайцев сразу: искать коррекционные школы, интернаты напрямую. Так у нас будет и локация, и ученики, которых можно будет привлечь на съёмки в массовку, им это может быть интересно. Таким образом мы нашли в одном подмосковном городе коррекционный интернат, который дал добро на скаут. Мы приехали, нам очень подошло это здание, оно было прямо как из 90-х, 80-х.

Мы ездили туда несколько раз, делали прешуты, всё, что нужно, подготовили, уже начали планировать логистику и ставить даты смен. Всё это обсуждалось на благотворительных началах: нам дают снимать в этой локации за какую-нибудь финансовую благодарность с нашей стороны. Но оказалось, что та сумма, которую мы могли себе позволить выделить из бюджета, к сожалению, не совпала с ожиданиями руководства. Мы услышали в ответ: «Вы что, с ума сошли? До свидания». С нашей стороны была озвучена пятизначная сумма, но она всё равно их не устроила. Оказывается, благодарность начинается с какой-то конкретной цифры. Мы разошлись с этим интернатом не очень хорошо.

Нашу команду эта ситуация хорошо так тряхнула, потому что мы вот-вот уже были готовы ставить смены. Ничего не предвещало проблем и возобновления этих трудоёмких поисков. Меня ещё больше всего расстраивало то, что приходится снова давай отбой членам команды и тем самым рушить их планы. В стенах этого интерната было тяжело морально и психологически находиться. Люди там были достаточно тяжёлые, холодные. Детей – много, а в коридорах тишина. На стенах ни одного рисунка детского не висит. Холодно, ветер дует, а это ноябрь уже был. Вся эта обстановка нас сильно зарядила негативной энергией, которую мы решили через себя до конца пропустить и отпустить эту неудачу, чтобы более достоверно в кадре показать атмосферу спецшколы. Хорошо, что эта проблема всплыла до того, как мы начали снимать. Куда хуже было бы узнать, что наш бюджет не соответствует их ожиданиям уже во время смен. Худшее, что в кино может быть, это решение фундаментальных вопросов прямо во время мотора.

Мы стояли на остановке после скаута, на котором нам отказали, разговаривали с командой о том, что у нас ничего не получается. Рядом стояла женщина среднего возраста, услышала нас и рассказала, что рядышком есть здание педагогического колледжа, которое выглядит точно так же. Оказалось, в этом городе было несколько похожих зданий одного типа и годов постройки. Мы её поблагодарили, записали себе адрес и начали искать в интернете контакты этого заведения.

Несколько месяцев у нас длилось общение с педагогическим колледжем. Мы выяснили, что у них есть филиал в Москве, и мы ездили туда на серьёзное собеседование с ректором. Колледж даёт нам своё здание и подвергается репутационным рискам в случае, если мы покажем на экране историю про учителя с плохим подтекстом, поэтому у нас проверяли каждую строчку сценария. После собеседования я выходила с мыслями, что нам точно не дадут там снимать. Мы приходим, говорим: «Нам нравится ваш филиал в области, он достаточно убитый для 90-х годов». Это нетактично, неэтично. Я была готова к тому, что нам откажут. Я не помню, сколько времени прошло с тех пор, но нам внезапно сообщили: «Приезжайте в областной филиал, нам понравилась ваша история. Можете разговаривать с директором самого филиала». Мы туда приехали, у нас было ещё одно собеседование. Директор и завуч сказали, что им очень понравилась история. Расстроились, что такая короткая.

Колледж со всем руководством и учениками были очень заинтересованы нашим фильмом. Мы даже искали ребят к нам в массовку, но так как это колледж, а не школа, возраст учеников начинался с 15-16, когда нам в кадр нужны были дети 7-14 лет. Мы предлагали некоторым мальчишкам, тем кто выглядел помладше, сниматься, но они не особо интересовались. А вот девчонки с большой радостью вышли к нам на смены администраторами. Сосиски с гречкой нам варили, бутерброды делали.

Очень дружно всё получилось. Мы снимали три дня, и это были очень комфортные съёмки: нас никто не торопил, все были готовы помочь. Мы рассыпались в благодарностях. Нам разрешали спокойно худпостить, предоставили все кабинеты, мы выбирали из каждого чуть ли не по отдельной парте: несколько парт из этого кабинета, несколько из этого, одна вообще из подсобки. Мебель собирали по всему колледжу, чтобы в кадре всё было исторически приближено к тому, что было задумано.

Этот колледж не был «убитым», потому что у него хорошее руководство. Мы фактурили необходимую убитость, потому что, допустим, есть сцена в коридоре, где Коля моет полы и Любовь Ивановна идёт мимо него. Мы очень много времени потратили, чтобы «угробить» этот коридор. Там была большая кипельно-белая дверь, которая шла на прострел в кадре. Нам нужно было, чтобы она была грязная, обшарпанная, дети грязной обувью её пинают ежедневно, воздух тоже грязный, заводской. Мы с художниками клеили бумажный скотч поверх, красили его, обрывали, чтобы был эффект облупившейся краски. Потом к нам подошёл директор колледжа, спросил, можем ли мы что-нибудь ему отреставрировать в здании после съёмок.

В общем, все участвовали, помогали нам. В какой-то момент у нас не успевали вовремя приехать постановщики, и завуч с нами эти парты таскала - женщина средних лет. Столовую мы собирали тоже с нуля. В самой первой открывающейся сцене у нас обои с берёзами на фоне, мы их тоже клеили, они не местные. Мы приехали на первый скаут, смотрим, не подходит нам эта пустая стена в столовой, хотя ракурс отличный, хочется какого-то антуража добавить, чтобы дух времени передать. И нам с оператором-постановщиком Викой Поповой пришла идея с этими обоями с берёзками. В прошлом году было мало снега, мы собирали его в кадре как могли. Нам хотя бы в одном кадре нужна была нормальная снежная уральская зима, поэтому мы выбрали зимний пейзаж с берёзами на фон в надежде, что хотя бы это атмосферу истории зрителю передаст. Столы мы все передвигали, вся посуда наша тоже была, мы её собирали отовсюду. Что-то фактурили, бутафорили. На заднем плане посуда была пластиковой, покрашенная баллончиком под металл. Занавески тоже приносили свои, в столовой вешали. Огромная работа художников.

В город, где проходили съёмки, из Москвы ехать было достаточно долго. Сначала мы закладывали деньги на автобус для всех. Потом поняли, что у нас не влезут все в автобус, очень много людей. Ещё массовки очень много. Мы думали всех собирать на электричке, но это всё равно очень дорого получалось. В итоге вышло так, что команда и актёры были готовы добираться своим ходом.

На этом проекте все звёзды сошлись. Огромная благодарность продюсерам в первую очередь – Нателле Арутюнян и Полине Михайловой. Они находили нужных людей, которые были готовы работать на таких условиях. Я не знаю, что они там им рассказывали, но Нателла и Полина больше всех верили в этот проект, и эту веру дарили всем остальным людям. Я не помню ни одного человека в команде, который бы, как в стандартном съемочном процессе, подходил и говорил: «Господи! Я так задолбался. Я так ничего не хочу делать и хочу домой. Меня всё здесь ужасно раздражает». 

Наши продюсеры - очень хорошие мотиваторы, они всех собирали и говорили: «Так, ребята, мы сейчас с вами ТАКОЕ кино снимем!..». Благодаря им я смогла сосредоточиться на самих съёмках, не задумываясь о том, почему вообще люди со мной бесплатно работают, и что я им должна за это. Самый большой подарок - вся команда этого фильма. Если честно, я не знаю, будет ли у меня ещё такой опыт, потому что на всех моих предыдущих проектах команда очень сильно уставала и быстро теряла интерес к работе. Мы ужасно ругались, постоянно ссорились, угрожали друг другу, ставили условия, весь рабочий процесс был стабильно под угрозой именно из-за конфликтов в команде. На ранних студенческих работах у меня бывало и такое, что оператор уходил с фильма посередине съёмочного процесса и приходилось доснимать проект с другим человеком. Звукорежиссёры и продюсеры, уходящие с незаконченного фильма – это уже классика была.

Команда «Любови больше нет» была почти полностью собрана из новых людей, со старых проектов со мной пришли только сценаристка Лера и художница-постановщица Василина. В этот раз я формировала основной костяк команды, в основном, из рабочих, а не дружеских соображений. Весь остальной коллектив был найден и привлечен продюсерами Нателлой и Полиной, они сами по себе менее нежные и эмпатичные, чем я, именно в рабочем плане. Все люди, приведённые ими, понимали, что пришли работать, а не тусоваться. Я, так или иначе, привлекала некоторых специалистов, и это происходило через любовь и ласку со своей стороны, потом из-за этого были проблемы, потому что люди привыкали к тому, что я такая добрая и понимающая, и слишком много неправильных вещей себе позволяли. Как только мы с продюсерами осознали эту проблему, вопрос поиска людей в команду полностью перешёл под их обязанность. Я старалась не выстраивать ни с кем сильной эмоциональной связи, мне нужно было быть максимально абстрагированной и сосредоточенной на рабочем процессе.

До того, как я начала снимать «Любови больше нет», я себе обещала, что это мой последний проект как режиссёра. Я ухожу из кино. Я хотела поменять профессию, потому что меня сильно уничтожало то, что не получается нормально работать с командой, то, что вечно все всем недовольны, всё ужасно всем не нравится. Для меня каждый конфликт бил ножом по сердцу, я физически тяжело это переносила. Когда мы заходили в съёмочный процесс, я всей команде говорила, что это моё последнее кино, после выпуска из института я уйду на филолога, на историка учиться, вообще не буду с кинематографом как-либо связана. Или в педагогический уйду, с детьми работать – я люблю детей, мне с ними легче, чем со взрослыми. Но когда мы начали снимать, и когда я начала видеть результат, я в таком шоке была… Я каждое утро между смен просыпалась, и оно у меня стабильно начиналось с пересмотра всего смонтированного ранее материала, я не могла оторваться и думала только: «Офигеть, это так круто, это так хорошо получается». 

Мы продолжали монтировать достаточно долго, всё собирали, пересобирали, чтобы каждая сборка была идеальна и хорошо смотрелась. Сейчас на фестивалях, к сожалению, у фильма черновой звук, мы не успели его довести до нужного состояния до того, как зашли в фестивальный сезон, поэтому сделали хоть какой-то смотрибельный. Сейчас мы собираем его с нуля, пишем музыку с композитором, то есть будет намного более качественный результат, чем сейчас. Не могу оставить всё как есть: проделана масштабная работа, и звук тоже должен полностью соответствовать.

Могу сказать, что этой работой я горжусь. Горжусь командой. В процессе съёмок я поняла, что я дам кино в своей жизни ещё один шанс. Тем более фестиваль Гало - это пятый выигранный фильмом фестиваль. Это очень приятно, такой вот у нас юбилейчик маленький. Эти пять фестивалей очень для нас важны, потому что каждой победе искренне радуется вся команда. Все в истории себе выкладывают, в каналы репостят, и каждая победа, это как одна большая победа для нас.

Я не знаю, будет ли ещё такое с каким-то из моих сценариев, - что команда так проникнется. Это стало теперь для меня стимулом. Оказывается, можно написать такой сценарий, собрать такую команду, что люди будут настолько вовлечены. Это даёт какую-то веру во всё это. Что всё не зря. 

Более того, приятно то, что получилось не каноническое «авторское», в плохом понимании этого слова, кино. Столько положительных отзывов вообще от всех возрастов, от всех разных людей. Много хорошего слышу и от старшего поколения, и от ребят помладше, из разных областей. Получилось сделать что-то, что понятно и что нравится людям. Будем стремиться к похожим результатам в дальнейшем.

Общий бюджет фильма 700 000 рублей. На краудфандинге мы собрали 80 000 рублей из 50 000 запланированных. У нас нет точной итоговой сметы, поэтому я сейчас не скажу остальные цифры точно, но вкладывались все: кто мог и сколько мог. И генеральный продюсер, и исполнительный, и оператор-постановщик, и даже механик. Остальные ребята по мелочи тоже периодически брали какие-то траты на себя, я это узнала уже после съёмок, хотела компенсировать, но они отказывались. 

Самый большой вклад в бюджет, кроме меня самой, сделал мой отец, это была шестизначная сумма (примерно такая же, сколько вложила и я сама). Ранее родители финансово не поддерживали мои съёмки, потому что они и так платили за мою учёбу - в моём институте нет бюджетных мест. Для меня всегда было важно самой зарабатывать на съёмки, чтобы не дёргать родителей и быть независимой: я работала во фрилансе, снимала свадьбы как фотограф, работала какое-то время ассистентом кастинг-директора на ТВ. Все 5 лет учёбы в институте я почти никогда не тратила деньги на себя и свои личные нужды, 99% заработанных средств уходили на моё кино. Но на этом фильме, к сожалению, я уже не справлялась и физически не успевала и снимать, и зарабатывать одновременно. Съёмочный процесс идёт, а деньги заканчиваются. Под вопросом стояли сильные сокращения сценария, смен, и мы не могли это себе позволить. Первая часть фильма снята по полному сценарию, вторая по сокращённому – это непорядок, так не должно быть. У нас семья не широкого достатка, и вложенная по итогу отцом сумма была достаточно серьёзной. Мама с папой приезжали один раз ко мне на площадку, смотрели, как всё происходит, помогали с обедами, с готовкой. Убедившись в том, что всё серьёзно, они приняли решение помочь мне и финансово. Папа поднакопил и смог вложиться. Хочется ещё упомянуть, что мне физически очень помогали все члены семьи: помимо папы с мамой, это был родной брат, обе бабушки, дедушка, тётя, даже двоюродные малыши (я ездила в другой город к ним за одеждой, и мы с сестрой и братом 7 и 5 лет отбирали нужную по качеству и цвету одежду, фотографировали для составления мудбордов, мерили всё на них, и они очень стойко всё это выдерживали, хотя я могла часов 5-6 подряд перебирать шкафы). Этот фильм объединил всех нас, никто в стороне не остался. Совместными усилиями у нас получилось снять это кино. 

Я этот сценарий придумывала в момент эмоционального раздрая и депрессивного эпизода. Человеку, у которого всё хорошо в жизни, не придёт в голову идея снять фильм про учительницу, которая умирает или страдает из-за смерти своего ребёнка. Вообще вся эта история достаточно мрачная и тяжёлая для психологически стабильного человека. Заходила в этот фильм я с чётким осознанием того, что любви нет. Что ты можешь кого-то любить, поддерживать, как было в первоначальной версии сценария, а человеку это просто будет не нужно. Но пока я снимала, столько людей подключились и полюбили этот проект, что уже в середине съёмок было понятно, что что-то не так во фразе «Любви больше нет».

Пока мы работали над сценарием, поменялся финал: любовь всё-таки существует. Параллельно съёмочному процессу я вступила в отношения со своим нынешним молодым человеком. Я какое-то время от него скрывала, что я режиссёр, потому что обычно съёмки — это эмоционально тяжёлый процесс. Плюс, очень многих мужчин отталкивают женщины на подобных руководящих должностях из-за сложного характера, который необходим для подобной работы с коллективом.

Не все друзья, которых ты зовёшь на съёмки, готовы потом с тобой в этом участвовать повторно. Вы можете вообще перестать общаться, потому что съёмки — это хаос, какая-то мясорубка. Картину «Страшный суд» Иеронима Босха знаете? Я очень долго отказывалась брать молодого человека на свои съёмки, потому что хотела сохранить наши взаимоотношения. Но он настаивал, говорил, что хочет посмотреть, как это всё происходит, ему было очень интересно. Я предупреждала, что буду там строгая, жёсткая, я буду на сменах не такая, как я с ним себя веду в обычной жизни. Не смогу уделять достаточное количество времени, внимания, потому что буду занята. Я буду его игнорировать, мне будет вообще не до него. Он всё равно настаивал. Я подумала: если мы сможем доснять вместе этот фильм, значит, это судьба и мы действительно друг другу подходим. Значит, у нас будут крепкие отношения.

Были очень большие риски, но мы отработали вместе вторую половину фильма. Он вообще не из сферы кино: занимается макетированием, вывесками, руками очень много всего делает, что угодно может починить и построить. И чтобы ему не было скучно на сменах, я его решила поставить в художественный цех. Он был постановщиком, работал с реквизитом, потом стал у нас водителем и даже фотографировал бекстейдж, от которого вся команда была в восторге. Так он открыл для себя, что ему очень нравится фотографировать. За шесть смен с ним мы только на одной немножечко поругались, но достаточно быстро во всём разобрались, поговорили и помирились. В целом, мы отлично справились с этим испытанием. Это очень забавно, у нас есть такие смешные фотографии с премьеры, где мы вдвоём стоим, и сзади постер с надписью «Любови больше нет». Любовь есть, её много, просто она не сразу к тебе приходит и не всегда в обличье тех людей, от которых ты ждёшь, что эта любовь будет.

Как меня этот фильм изменил? Во-первых, я стала мудрее, спокойнее, потому что я заходила в процесс довольно-таки тревожным человеком. У меня появилась команда, которая меня поддерживает, я стала уверена в том, что я делаю правильный выбор в своём кино, стала увереннее в себе как режиссёр, когда поняла, что людям нравится моё видение. С очень многими людьми, с которыми мы работали, мы начали общаться очень хорошо и вне съёмок. Я с ними буду ещё работать в дальнейшем. Меня это сделало спокойнее. И взрослее, конечно.
На предыдущих фильмах, если я не могла что-то поменять, я ужасно из-за этого тревожилась. Допустим, смена слетает, - а это очень часто бывает в кино, что смена слетает в последний момент. Здесь я работала просто по принципу: «Я не буду нервничать о том, что я никак не могу изменить». То есть, слетела смена, значит, так надо. Хорошо, мы это пропустим через себя, там, не знаю, попсихуем, позлимся, но значит, так будет лучше.

И все обстоятельства, которые происходили, всегда были к лучшему. И то есть, когда ты своё мышление в эту сторону меняешь, тебе жить становится намного легче. Конечно, есть какие-то такие ситуации, где ты ужасно недоволен тем, что это произошло, вообще как это и почему? Но в конечном итоге ты потом, спустя время, возвращаешься и понимаешь: хорошо, что всё произошло именно так. Значит, так лучше для фильма, для финальной картины.

Были, конечно, какие-то тяжёлые моменты, но они со временем стираются. Меняется мышление, отношение, и ты уже не воспринимаешь это с негативной точки зрения. Природа посылает в день смены дождь. Сделай так, чтобы все в кадре думали, что этот дождь был запланирован по сценарию. Мы руководствовались этим и старались все проблемы, возникающие на нашем пути, оборачивать, на 180°, чтобы все потом думали, что так и надо.

Идея родилась осенью 2023-го года. Зимой у меня уже были первые наброски сценария. Мы зашли в работу со сценаристкой, полгода писали. Ещё полгода у нас был предпрод с командой, и сам съёмочный процесс тоже занял полгода. Смен всего было 11, последняя в июне. Постпродакшн, считай, с июня 2025.

Сцены, которые не вошли в монтаж были, да, но мы их вырезали не потому, что они не подходят, а потому, что мы не укладывались в хронометраж. На фестивалях есть регламент, по которому короткий метр должен длиться не больше 25-ти минут. Вырезанные сцены особо никак не влияли на историю, были скорее визуальными дополнениями для передачи атмосферы. Но и без них, как нам кажется, всё удалось хорошо показать.

Мы решили сделать одну версию фильма. Все уже целостно воспринимается. Поэтому публиковаться будет версия, которая сейчас ходит по фестивалям, за исключением того, что она будет чуточку более качественная и чистая по звуку.

В открытом доступе в интернете «Любови больше нет» появится в начале осени этого года. Мы ведём переговоры с одним онлайн-кинотеатром, надеемся, что получится подписать договор.

Это на безвозмездной основе. Я не знаю, реально ли получать отчисления любого рода со студенческого фильма. Платформы и онлайн-кинотеатры не заинтересованы в том, чтобы брать подобные форматы, и это мы ещё должны доказать им, что наш фильм необходимо взять в онлайн-прокат. Для нас всех сам факт того, что у нас фильм есть в онлайн-кинотеатре, это уже большая гордость и хорошее начало. Кто-то из серьёзных, взрослых людей в индустрии это увидит и будет уже заинтересован в конкретных лицах, с которыми захочет в дальнейшем сотрудничать. Это площадка для пиара, скажем так.

Есть несколько полноценных идей, которые лежат в формате заявок и синопсисов. Я уже пробовала осенью 2025-го года искать финансирование и продакшены для производства этих проектов, но, к сожалению, тем продюсерам, с которыми я связывалась, эти истории не подходили. Какая именно история из этих идей будет моим дебютным полным метром, пока непонятно. Вообще, первые полгода после выпуска дались мне очень тяжело. Я набралась стимула работать и снимать, вдохновившись успехом «Любови больше нет», но индустрия меня встретила очень холодно. Я до сих пор сижу без оплачиваемой профильной работы, вернулась к подработке фотографом. Победы на фестивалях не принесли мне хороших полезных связей с миром «взрослой» киноиндустрии, я поняла, что мне нужно продолжать снимать за свой счёт, если я хочу стать кем-то с большой буквы в мире кино.

Понятие «молодой режиссёр» у нас в стране начинается с 30-35-ти лет. Мне сейчас 25, и мне, вот, ещё 5 лет надо чем-то заниматься, прежде чем на меня начнут обращать серьёзное внимание, я так думаю. Меня успокаивает это «окошко» и сама статистика, значит, не всё потеряно, если меня сразу не забрали с руками и ногами. Планирую потратить это время на написание сценариев в стол, пока есть, о чём писать, и есть ресурс на это. Может быть, что-то изменится в ближайшем будущем. Я, в целом, ко всему готова, любой путь приму.